Евград
Город творчества


Рейтинг@Mail.ru

Александр  Файншмидт

"Очи черные"

     Недавно мой хороший друг Александр Спайк прислал мне из Торонто звукозапись старинного романса «Очи черные» в исполнении восходящей звезды канадской эстрады, очень оригинальной, молодой певицы Софьи Мильман в сопровождении небольшого ансамбля. Поет она замечательно. Голос у нее своеобразный с едва заметной хрипотцей, какой-то кабацкий, вроде бы даже чуть «пропитый». И от этого старинный романс зазвучал в ее исполнении совершенно необычно, как-то совсем по-новому, совсем не так, как звучит он в исполнении, скажем, сестер Бэри или Нани Бригвадзе. И совсем не так, как пела его в свое время красавица-цыганка Ляля Черная – прима театра «Ромен».
     Мне повезло - я сам слышал, как пела его Ляля. А было это летом 1934 года. Родители мои собрались тогда переезжать из Сочи в Воронеж, и, на прощанье, решили еще раз посетить Гагру, выпить по бокалу знаменитого «Букета Абхазии», и отведать настоящего абхазского шашлыка с дымком.
     Железная дорога между Сочи и Гагрой тогда еще только строилась, и мы покатили туда на папином директорском «Фордике». Приехали под вечер, и остановились в той самой гостинице, на широкой лестнице которой Александров снял прекрасную комедию «Веселые ребята» с Орловой, Утесовым и целым стадом буренок.
     Не знаю, как там сейчас, но в те годы на Приморском бульваре Гагры, среди пальм, кипарисов и олеандров, почти у самого пляжа располагался шикарный ресторан под открытым небом со своей небольшой эстрадой, на которой часто выступали приезжие артисты, и играл «американский» джаз Автандила Кантарии. Ходили слухи, что именно Кантария пустил по свету классический анекдот, будто бы в его «негритянском» джазе, только он и Хаим – «негры», а остальные все – евреи. Вполне возможно, что так оно и было.
     Но в тот вечер на эстраде ресторана выступал не «негритянский» джаз, а ансамбль Государственного цыганского театра «Ромен» во главе с его основателем и художественным руководителем Михаилом Михайловичем Яншиным и его очаровательной супругой Надеждой Сергеевной Киселевой - Лялей Черной.
     Родители выбрали столик в самом дальнем углу ресторана и сделали заказ.
     Концерт уже был в самом разгаре. Цыганские песни и пляски сменяли друг друга, вызывая восторженную реакцию зрителей. Но вот на сцену вышел Михаил Михайлович Яншин (он сам вел конферанс) и под гром аплодисментов, обьявил:
     - Солистка Государственного театра «Ромен» - Ляля Черная!
     Ну что я, десятилетний пацан, мог тогда понимать?! Но даже я, хотя и был увлечен не столько концертом, сколько ароматным шашлыком на фирменном, похожем на настоящий кинжал, шампуре, перестал жевать, и прилип взлядом к этой красавице. Невысокая, очень стройная смуглянка, с распущенной по пояс жгуче черной копной густых волос, прикрывавших ее дивные, оголенные плечи, золотые кольца, серьги, манисты и широченная цыганского кроя цветастая юбка. Пусть простит меня читатель – ведь было это почти семидесят пять лет тому назад, и ничего нет удивительного в том, что я не очень то запомнил, чем же таким она поразила даже меня. Но то, что почти все зрители, и, особенно, мужчины, повскакивали со своих мест и стали неистово ей аплодировать, запомнил очень хорошо.
     И тут она запела. Запела в сопровождении чудесного ансамбля цыганских гитаристов - прекрасных музыкантов - виртуозов гитарных аранжировок:
     -Очи черные…
     Очи страстные…
     Очи дивные…
     Но вдруг остановилась, предоставив своим аккомпаниаторам возможность самым закончить куплет. Прижала руку к сердцу и смотрит куда-то в самый конец зала…
     -Как люблю я вас…
     Спустилась со сцены, и пошла по проходу между столиками… прямо к нам…
     -Как боюсь я вас…
     Подошла к нам, посмотрела каким-то ошалелым, манящим взглядом на моего отца, присела к нему на колени и обняла его:
     -Знать узнала вас…
     -Я не в добрый час…
     Взяла отца за руку и повела к сцене. Идет и поет, а сама смотрит на отца так, что и не поймешь, то ли это такой розыгрыш, то ли это всерьез. И было от чего. Не поймите меня ложно, но, как говорили, был в те годы мой отец очень красивым мужчиной. Да и теперь, когда гляжу я на его фотографии, то думаю, что говорили это явно не напрасно. Высокий, стройный, как молодой кипарис, густые волосы цвета вороньего крыла, лицо «породистое», чуть загадочное, губы чувственные, а глаза…глаза… Наверно, это про них, про его глаза, про его «очи черные», как раз и был тот старинный романс…
     Привела она его на сцену, положила свои дивные руки ему на плечи, и вместе с хором и ансамблем гитаристов запела, словно с мольбою:
     -Как люблю я Вас…
     Как боюсь я Вас…
     Опустилась перед ним на колени:
     - Знать узнала Вас…
     Я не в добрый час…
     А цыганские гитаристы с хором мелодию ведут, и такие красивые аранжировки в нее вплетают, что слушать – сердце заходится.
     Я сейчас думаю, что вся эта сценка у них заранее придуманной была. Не забудем, что это был не просто цыганский ансамбль, а Государственный театр «Ромен». Вот и разыграли они ее так, будто
     все это происходит на самом деле - вытащила Ляля из зала на сцену красивого мужчину и разыграла с ним эту сценку. Спела, накинула на плечи цветастый цыганский платок, и отвернулась, вроде бы обиженая недостаточным его вниманием. Да просчиталась. Ну откуда ей, да и всему театру «Ромен» было знать, что отец мой, хотя и оставил в свое время скрипку ради врачебной карьеры, но был то он любимым учеником Филиппа Ямпольского, профессиналом скрипачом-виртуозом, выпускником варшавской консерватории. Постоял он так немного на сцене, пока зрители в зале ладошек не жалели, а потом неожиданно взял у скрипача - концертмейстера, его скрипку и тут же, как говорят, не выходя из роли, профессионально вскинул ее к подбородку. И заиграл. Заиграл так, что зал мгновенно умолк остолбенев от изумления.
     В те годы отец уже сравнительно редко брал в руки скрипку, и техника игры у него, конечно, была уже не такой виртуозной, как в былые времена. Но тут его словно подменили. Откуда что взялось?! Впрочем, что удивляться-то? Будучи профессионалом экстра-класса, он превосходно знал и гармонию, и основы композиции. А техника? Да какая, к черту техника, когда рядом стояла и маняще протягивала к нему свои дивные руки такая, потрясающей красоты женщина, какой была в те года Ляля Черная!
     Я хорошо знал, как папа играл скрипичную классику - Сарасатэ, Крейслера, Мендельсона, да и других знаменитых композиторов, но и помыслить не мог, что он может вот так, экспромтом, уловив лишь музыкальную тему, «на ходу» создать на ее основе такие изумительные вариации, украсив их невероятной красоты аранжировками, да так мастерски, что эта, по сути, не сложная цыганская мелодия, в мгновенье ока превратилась в его исполнении в подлинный скрипичный шедевр.
     До сих пор помню, как неожиданно, сильно и призывно, с глубоким тремоло, низким контральто, с чуть заметным стакатто запела четвертая струна:
     -Очи… чер… ные… чер…ны…е… чер…ны…е!
     -Очи… страст…ные… страстные… страстные…
     И тут же нежно с необычайно красивой аранжировкой ответили ей первая, а потом и вторая струны:
     -О…чи див…ны … е… див…ны…е… див…ны…е…
     -И прекрасные…
     А следом возникли невероятной красоты вариации на тему мелодии этого романса с такими переходами в попурри из других цыганских романсов, что сразу и не поймешь, то ли это «Очи черные», то ли «Две гитары за стеной»…а то вдруг «Войду я к милой в терем»… и опять про «Очи страстные…, очи дивные и прекрасные…»
     Зал замер. А гитаристы быстро сориентировались, и стали потихоньку подыгрывать отцу, вплетая в его вариации красивейшие гитарные переборы. Очнулся и замечательный цыганский хор и тоже начал тихонько подпевать – ведь все мелодии были им хорошо знакомы. А Ляля стоит у рояля бледная, как мел, и слова вымолвить не может. Не ожидала. Растерялась.
     А скрипка поёт и поет ей нежно, ласково, маняще то на одной струне, то одновременно на двух, то в дуодециму, то в терцию:
     -Как люблю я Вас, как боюсь я Вас…
     -Знать увидел Вас, знать увидел Вас…
     -Я не в добрый час, я не в добрый час…
     Кончил отец играть, подошел к Ляле, обнял и поцеловал. Крепко - крепко.
     Что творилось в это время в зале – описать невозможно. А отец вернулся к нашему столику, обнял маму и увел из ресторана.
     Жаль мне было расставаться с шашлыком. Такой он был вкусный, ароматный, с дымком! Но если папа сказал, что мы уходим, возражать было бесполезно.
     Пришли мы в гостиницу, расплатились за номер, сели в папин «Фордик» и укатили домой по приморскому серпантину.
    
     Мал я был тогда и так и не понял, что ж, на самом деле произошло между моими родителями. Много раз я потом заставал маму одну в их спальне почему-то горько плачущей, а отца – одиноко стоящим на балконе нашей квартиры и глядящим на море, куда-то далеко - далеко, за горизонт. Мрачного, и какого-то потерянного.
     Вскоре мы переехали в Воронеж, и все успокоилось незаметно, само собой.
     * * *
    
    
    
    
    
    
    Поставьте оценку: 
Комментарии: 
Ваше имя: 
Ваш e-mail: 

     Проголосовало: 0     Средняя оценка:

| | |