Евград
Город творчества


Рейтинг@Mail.ru

Григорий  Добрушин

Досрочный дембель (часть 6)

    автобиографическая повесть

    На завтра утром я поплелся в кабинет лечебной физкультуры, сел за свой сто-лик и, поскольку Ольга Валентиновна была занята, то стал печатать, подглядывая в рукописные листы и периодически вычерчивая замысловатые графики насыщения крови кислородом. О.В. в это время занималась с очередным пациентом, которого принесли на руках два солдатика. Это был молоденький парнишка с телом, парали-зованным ниже пояса. Полтора месяца тому назад у него на спине вскочил фурун-кул. На его жалобы никто в санчасти полка не реагировал, и однажды произошло прободение гнойника в спинной мозг, что вызвало полный паралич ног. Ребята уса-живали печального и бледного, как полотно мальчонку на тренажер, закрепляли его ноги в педали, и он, двигая рычаги, начинал приводить педали в движение. Бы-ла надежда, что принудительное движение ног вызовет их к жизни, но по репликам О.В. я понимал, что надежда была призрачной. Через пару часов машинописного треска я наткнулся на недоработанную часть диссертации и О.В. отпустила меня на свободу. По палате уныло слонялся товарищ ефрейтор. Я знал причину его душев-ного томления. Эту причину звали Ирочка. У неё была славная фигурка, смазливая мордашка и диплом минского медучилища. Она порхала по отделению в обтягива-ющем белом халатике, намертво приклеивая к себе алчные мужские взгляды. Еф-рейтор посмотрел на меня исподлобья и сказал:
     - Гриша, вот ты все знаешь. Скажи, что нужно делать, чтобы понравиться жен-щине?
     - Ну, поначалу нужно читать умные книжки.
     - Помоги мне, напиши список.
     Я взял листок и авторучку, подсел к тумбочке и размашисто накатал небольшой список культурно-обогащающей литературы. При этом моим пером явно водил Во-лодькин вирус проказы. Из-под пера сами собой вылезли «Девятый вал» Строфан-тин-Сокольского, «Кому на Руси жить хорошо» Рембрандта, «Сват мой – враг мой» Флинта, «Над пропастью во лжи» Слотера и т.д. и т.п. Получив список, ефрейтор подозрительно посмотрел на меня и сказал:
     - В библиотеку пойдем вместе.
     Ну, вместе так вместе. Госпитальная библиотека была небольшой, но достаточ-но наполненной. В этот день библиотекаршу замещала её сестра, приятная молодая женщина. Она взяла список, внимательно его прочитала и пошла к полкам. Ефрей-тор пристально за мной наблюдал. Я лег животом на прилавок, с трудом сдерживая рыдания. Походив между полок, девушка вернулась с растерянным лицом и протя-нула ему список.
     - Вы знаете, сейчас этих книг нет. Они все на руках.
     Я, все еще держась за живот, пожал плечами и направился к выходу. Ефрейтор, тупо глядя в записку, поплелся за мной. Перед ужином мы опять встретились с Ан-Васом и пошли фланировать под теплым вечерним солнышком, болтая о разной околополитической всячине.
     - Дедушка Сталин заколотил в наш народ такой страх, что мозги отшибло.
     - Да, двадцатый век породил двух гениев зла – не приведи господи.
     - Ну, Гитлер против Сталина – ребенок. Со смерти Сталина прошло двадцать лет, а в сознании людей ничего не изменилось. Некомпетентность, головотяпство и страх. И все это на фоне умопомрачительной показухи и вранья. Сколько добра мы закапывали в землю в самом прямом смысле этого слова. Вы же понимаете, что сжигать ничего нельзя, можно только топить в океане или еще лучше закапывать. Как-то пришлось закопать две почти новые мартеновские печи. Начальник цеха решил сэкономить и пустил на переплавку стальные контейнеры из-под мощных радиоактивных препаратов. Мы случайно вовремя об этом узнали. Дело обошлось «только» этими печками и еще кое-какими «мелочами», вроде лучевок рабочих. Попытались мы этого начальника отдать под суд. Не тут-то было. Он оказался ка-кой-то партийно-номенклатурной сволочью. Из касты неприкасаемых. А вот одно-го главного инженера геологической партии нам удалось отдать под суд. За тру-сость и невежество.
     - Его партия геологоразведки получила источник порядка трех кюри. Источник стерегли два вооруженных вохровца. Рабочие решили, что в ящике платина или деньги. Вечером они провели операцию «снотворное со слабительным». Когда тя-желенный ящик остался без присмотра, они втроем затащили его на буровую выш-ку и вскрыли. Разбросали свинцовые бруски, разбили стеклянную ампулу с препа-ратом, ничего не поняли и пошли спать. Через две недели двое из них уснули на-вечно, а третий протянул еще дней пять. За эти две недели радиоактивную грязь ус-пели разнести в довольно приличном радиусе. Главный инженер думал, что все пе-емелется и замнется. Пытался это дело скрыть. Все и скрыли вместе с вышками, тракторами, машинами и оборудованием. В траншеи и шахты. А людей обследова-ли и лечили. В процессе обследования обнаружилась одна смешная вещь. По излу-чению можно было определить, кто чей любовник. Девицы устраивали нам экза-мен. «Проверь, - говорит, - покажет ли ваш анализ, что я спала с Петровичем…» Анализ показывал!
     Перед отбоем я поговорил с двумя «отказниками», солдатиками ни в какую не соглашавшимися выходить на работу. Один из них – высокий очень бледный узбек был серьезно болен. Позднее у него обнаружили открытую форму туберкулеза. Уже из разговора с ним я понял, что ни о какой работе не может быть и речи. Мы договорились, что он будет лежать и кантовать я его не буду. Вторым был грузин, принципиально не желавший работать.
     - У меня больное сердце. Я приехал в госпиталь не для того, чтобы работать, а чтобы лечиться.
     Утром мы с ним оказались в одном кабинете, где у нас одновременно снимали фонограмму. Аппаратура была импортной. Биение сердца со всеми шумами и всхлипами мы слышали в динамиках. Всем этим заправляла пожилая суровая ев-рейка, Полина Исааковна. На экране светилась развертка фонограммы. У меня четко было видно раздвоение второго тона. Это вызывало компенсированную не-достаточность, а вот у грузина положение было гораздо серьезней. Между двумя пиками на фонограмме шел лес из колебаний. Это шумела возвращающаяся кровь. Как она возвращалась, то ли через дырку в перегородке, то ли через сильно пов-режденный клапан, я не знал, но то, что положение парня было серьезным, я по-нимал. На следующий день во время обхода в нашу палату зашел полковник, на-чальник отделения. Остановившись возле моей койки, он полистал медкарту, от-крыл фонограмму с печальным резюме и сказал сопровождавшему его майору:
     - Вот это зачеркнуть и отправить обратно в часть.
     На меня он даже не взглянул, как будто я был частью мебели.
     «Ах ты, сука золотопогонная! Этот номер у тебя не пройдет»,- подумал я. Спустившись на первый этаж в кабинет лечебной физкультуры, я бросился искать О.В. Выслушав мою историю, она покачала головой:
     - Ай да Ваня, ай да шутник. Не волнуйся, я постараюсь все уладить.
     Я не удовлетворился ее обещанием и отправился к Полине Исааковне. На мою просьбу еще раз сделать мне фонограмму, она удивленно подняла брови. Я нагло сослался на О.В. Она пожала плечами, но просьбу выполнила. В медкарте появи-лась новая вклейка.
     На следующий день при очередном обходе полковник, открыв мою карту, по-краснел и объявил:
     - Ну ладно, останешься до медкомиссии.
     Отведя меня в сторону, майор шепнул:
     - Поработаешь еще месяц, не волнуйся, должны комиссовать.
     Я воспрял духом и отправился дописывать диссертацию. Она уже подходила к концу. К этому времени я познакомился с симпатичным парнишкой, Серегой, вы-пускником Киевского архитектурного института. У него тоже был порок сердца. Он тоже был годен к нестроевой и его отправили прямиком в железнодорожные войска. Там он пахал как трактор, таская, забивая, закапывая и подсыпая. Думаю, что запах креозота будет ему мерещиться еще долгие годы. Я решил устроить его «на работу». Попытался сосватать чертить графики для О.В. Мне это занятие уже порядком поднадоело. Даже полковник Ваня как-то заметил, что О.В. меня нещад-но эксплуатирует. К сожалению, после двухдневного эксперимента с заменой по-денщика, мне пришлось вернуться. Исполнительская манера Сереги не соответ-ствовала «высоким требованиям» диссертантки. Дня через три печатный черновик был закончен. О.В. принесла плоскую импортную машинку и объявила, что мы начнем печатать диссертацию «набело». Ну, набело так набело. Я неспешно при-нялся за работу. На новой машинке печатать было приятно, хотя и непривычно, так как, машинка была портативной с тесноватой клавиатурой.
     В последующее утро ко мне неожиданно приехали гости. Мишка Закашанский и Володя Горохов. Их подвезли на попутке и должны были забрать часа через два. За это время мы наговорились всласть. Они мне рассказали, что за два месяца моего отсутствия в полку два человека повесились, троих накрыло и убило проводом линии высокого напряжения и еще трое подорвались, играя с неразорвавшимися снарядами времен войны. За это время прошли маневры, в которых участвовали несколько дивизий округа. Половина танков Бобруйской танковой дивизии заглохли в самом начале пути, а наших гвардейцев загнали в БМП, закрутили проволокой люки, погрузили на платформы, предварительно раздав сухие пайки, и двое суток везли в район маневров. Не имея возможности выбраться из железных коробок, нужду справляли в каски и опорожняли через бойницы. Володя в этом путешествии не участвовал, но Мишка настрадался выше головы.
     В эти дни мне удалось созвониться с женой, и по дороге из Черновиц в Ленин-град она заехала в Минск. Её приютила одна из наших санитарок, категорически отказавшись взять деньги. О.В. провела нас в пустой физкультурный зал. Мы сели на гимнастическую скамью и молча смотрели друг на друга. Обнявшись и как-то неловко поцеловавшись, мы вышли в госпитальный садик. Я постарался увести ее подальше от сальных взоров праздно шатающихся гамадрилов и около часа тихо беседовали. Я пообещал ей, что во что бы то ни стало вернусь домой в начале сен-тября. Судя по обстановке меня должны были комиссовать. Мы нежно попроща-лись, и я вернулся к больничным запахам госпиталя. На отделении мне представи-ли моего сменщика, нового старшину. Это был плотный, краснолицый сержант с решительным взглядом голубых глаз, четкими скулами и приличной гипертонией. Он мне пообещал, что наведет порядок, покончит с либерализмом и не потерпит отлынивания от нарядов. Утром, когда "сердечный" грузинский паренек в очеред-ной раз отказался идти на кухню, я как можно доброжелательнее сказал, что ему лучше послушаться меня, и не спеша чистить картошку, дожидаясь законной ко-миссовки, чем после смены власти вернуться в полк. Он гордо покрутил головой и повторил, что в госпитале он должен лечиться, а не работать. Я развел руками и отправился долбить диссертацию.
     "Чистовых" листов удалось напечатать всего штуки две, так как меня внезапно вызвали на медицинскую комиссию. В большой комнате за столом сидели какие-то военные в накинутых на плечи белых халатах, а возле стола нервозно восседал зав. отделением полковник Ваня. Меня пригласили на табуретку, стоявшую посередине комнаты и Ванечка, слегка покраснев, глядя в мое личное дело, громко отчеканил:
     - Порок сердца. Прободение перегородки.
     - И как я все еще жив, - с иронией подумал я. Но на моем скорбном челе это не проявилось. Не комиссовать с таким диагнозом могли только враги народа.
     На отделении интеллигентный майор медицинской службы, Ванин заместитель, сообщил мне, что я отправляюсь в полк, а мои документы о демобилизации прибу-дут дней через десять. Я представил себе эти десять-пятнадцать дней мучительного ожидания и слегка поежился.
     В полк меня доставили на армейской полуторке. Поднимаясь на третий этаж и вдыхая запах родной казармы, я подумал, что если меня не комиссуют, то покончу с собой.
     Первые дни я наслаждался бездельем. Взяв в библиотеке "Братьев Карамазо-вых", я отправлялся в зеленую зону, на большой газон зеленой зоны полка и, раз-валившись на большом фанерном листе под августовским солнышком, сладко за-сыпал через пару страниц великого творения. Буквально на второй день я повстре-чал паренька-грузина с моего терапевтического отделения. Как я ему и предсказы-вал, несмотря на его тяжелый порок сердца, новый старшина отделения отправил его в полк.
     Мою полевую форму экспроприировали, и я фланировал в старой парадной, вернуть которую постоянно требовали ее хозяин и мой командир. В ответ я только пожимал плечами и отвечал, что голым по полку ходить мне как-то неловко. На третий день мне принесли старую полевую дембельскую форму. Я постирал ее в холодной воде с хлоркой и она, заметно посветлев, приобрела вполне сносный грязно-бледно-зеленый вид. Сзади на гимнастерке белело изображение мишени, что говорило о беспредельной "борзости" хозяина формы. Вместо кирзовых сапог мне выдали поношенные мягкие яловые офицерские сапожки, чему я был неска-занно рад. Во время полковых соревнований по бегу я давал их напрокат своим ротным приятелям. Когда я вышел из казармы, то обратил внимания, что офицеры поглядывают на меня как-то странно, с опаской. Интуиция подсказала, что честь отдавать не стоит и систему поведения необходимо привести в соответствие с но-вой оболочкой. Надо сказать, что этот метод ни разу не дал сбоя.
     Изнывая от безделья, я зашел в клуб и капитан предложил мне помочь в оформ-лении "ленинской комнаты". Он познакомил меня с новым начальником, старшим пропагандистом полка. Это был плотный блондинистый старлей немного старше меня. Я оглядел помещение, прикинул, что и как нужно расписать, разложил крас-ки и кисти. В это время старлей нес какую-то марксистко-ленинскую чушь. Что-то о воинской чести, патриотизме, служении делу революции и т.п. Минут через двад-цать меня вдруг прорвало и я на повышенных тонах объяснил ему, что агитировать меня за "Софью Власьевну" не стоит, что мой отец, мол, старый коммунист, че-кист, прошел две войны и мое воспитание прошло в высокоидейной атмосфере соцреализма. Он как-то сдулся, успокоился и перешел на совершенно нормальный дружеский тон. Получив от него полную свободу творчества, я принялся расписывать интерьер трехцветным строгим орнаментом, одновременно прислуши-ваясь к грустному повествованию старлея о судьбе армейского стукача. То, что он стукач, всплыло после того, как я его спросил каковы обязанности полкового про-пагандиста. "Если вы с Мойшей затеете в полку восстание, - сказал он, - то я об этом должен узнать раньше вас". И все стало ясно. Он рассказал, как мечтал после военного училища служить во внешней разведке, как его туда не приняли из-за татуировки, которую он к тому времени уже вырезал. Как разочаровался во всем и как женился на такой же одинокой, как и он бывшей любовнице своего приятеля. Мы быстро привыкли друг к другу. Он слонялся по клубу, перебирал какие-то бу-маги, грустно напевал что-то себе под нос и не вмешивался в мое "творчество". Временами ко мне заглядывал Жорка Клигман, старший сержант из стройбата, отдельный барак которого примыкал к ограде полка с внешней стороны. Это был типичный блондинистый еврей с уникально живописной физиономией. Под его командой трудились дети тундры с жилистыми руками, кривыми ногами и задум-чивыми карими глазами с характерным солнцезащитным разрезом. Меня, кстати, тоже иногда принимали за их родственника. Жорка собирался на дембель, вел себя бесцеремонно, но очень дружелюбно. Добродушная улыбка не слезала с его наглой морды. То, что он мне поведал после трех дней отсутствия, достойно отдельной главы.
     Утром его вызвал к себе командир стройбата.
     - Разрешите войти, товарищ капитан? – в дверь просунулся рыжий, носатый, с тонкой полоской белесых усов сержант. Под короткими кудрями, выбивавшимися из-под выгоревшей пилотки, горизонтально торчала щепотка пальцев, изображав-шая отдавание чести.
     - Заходи, Клигман. И убери от своего пустого котелка корягу. И до чего же ос-тоеб-..ла мне твоя еврейская рожа. Садись.
     Клигман ухмыльнулся, быстро и плавно опустившись на табуретку с функции-онально интимным вырезом посередине. Капитану Сахновичу он все прощал. Они оба чувствовали, что некоторые их разнополые и не очень далекие предки спали рядом. Это чувство рождало атмосферу особого взаимопонимания и терпимости.
     - Слушаю, товарищ капитан, - белесые ресницы намертво уперлись в надбров-ные дуги.
     - Что лучше, десятое сентября или десятое ноября?
     - Десятое июля, товарищ капитан.
     - О, господин учитель, соображаешь! Но июльский поезд уже ушел. Иди сюда. Видишь этот сральник? Задача понятна? Это твой дембельский аккорд. Не сыгра-ешь по нотам, будешь загорать до декабря. Чтобы было чисто, как в генеральской бане. И внутри и снаружи.
     Клигман сутуловато приткнулся к единственному в офицерской комнате окну и согласно кивнул.
     - Служу Советскому Союзу, товарищ капитан. А в генеральскую баню не ме-шало бы для примера, значит.
     - Поговори, бля. Катись.
     После вечерней поверки, когда дети тундры еще переминались в строю, Жорка, насупив брови, спросил:
     - Что лучше – неделю чистить гальюн или сброситься по три рубля?
     Через пять минут его карман раздулся от дензнаков. С этим богатством он от-правился в соседний ПГТ при совхозе "Путь наверх", заглянув по дороге в сельмаг. В поселке у него было полно знакомых, так как руки у Жорки были золотые и со своими бойцами он умело доставлял разнообразные строительные радости жите-лям поселка и совхозу. Ассенизатора Кузьмича он особо привечал за добрый нрав и нездешнюю ироничность. Переступив порог его квартиры, сержант многозначи-тельно поднял две поллитры в позе штангиста и выразительно произнес:
     - Это еще далеко не все. Но сначала дело!
     Через двадцать минут они подкатили к стройбатовскому гальюну и, открыв крышку выгребной ямы, запустили туда хобот насоса ассенизатора. Мотор надсад-но загудел. Кузьмич недоуменно пожал плечами и засуетился между машиной и выгребной ямой.
     - Жорик! А ведь дерьмо не вытанцовывает! Да ты посмотри, что там творится. Здесь динамит нужон!
     Жорка вгляделся в полумрак ямы, и когда глаза привыкли к темноте, разглядел паркетоподобную поверхность, выложенную прочно склеенными пачками газет. Это были куски подшивок со священными для каждого советского человека назва-ниями. Беглого взгляда было достаточно, чтобы понять, сколько непрочитанных номеров "Правды" и "Красной звезды" уходило на одну батальонную задницу. Это было папье-маше. Три на десять метров плотного, надежного, многослойного мате-риала. Не зря капитан матерился, когда в ленинской комнате стремительно таяли пачки газет.
     Вечером Жора поведал мне о своей проблеме.
     - Ну ты, физио-химик, давай рацпредложение! Думай!
     Я задумчиво посмотрел на трубу полковой котельной.
     - А ведь на пару все мягчает и сухари и картон. Давай дерзай!
     Паропровод "котел-гальюн" был сварен и собран за три послеотбойных часа, три бутылки водки и остатки трехрублевок. В час ночи кочегар Паша дал пар. Ут-ром, выйдя из казармы, я сразу почувствовал весьма специфический запах, разли-вавшийся по всей территории полка. Результаты анализа повели меня за забор к стройбату. Появился я как раз во время, но некстати. По дорожке к гальюну бод-рым шагом двигались зам. по тылу полка подполковник Брылов и капитан Сахно-вич, а за ними семенил Жорка. Чувствуя весь драматизм момента, я остановился на полпути, заняв безопасную позицию.
     Капитан рывком открыл дверь гальюна и окаменел. Физиономия полковника пошла крупными алыми пятнами. Нутро заведения почти в точности копировало иллюстрацию учебника географии по теме "Сталактиты и сталагмиты". Вот только запах был из раздела прикладной химии. С длинных коричневых сосулек, свисав-ших с потолка, неспешно стекала и монотонными щелчками капала зловонная жи-жа. На полу образовались живописные башенки, наподобие тех, что на морском берегу лепят детишки, сдаивая из ладошек мокрый песок.
     - О! Теперь можно откачивать! – бодро произнес Жорик.
     - Я тебе откачаю! – просипел капитан.
     Дальше все пошло по обычному сценарию с примитивной матерщиной и ба-нальными угрозами, при этом шумел в основном капитан, а подполковник, будучи по утру еще трезв, только крякал и крутил шарообразными кулаками.
     Жорку посадили на десять суток, но уже на второй день выпустили, так как бы-ло ясно, что кроме него разрешить эту дерьмовую проблему никто не сможет. Кузьмич в два приема откачал все, что можно было откачать. Между отсосами, благодаря готовому трубопроводу, с потолка, стен и пола смыли всю "пещерную" красоту. До генеральской бани конечный интерьер немного не дотягивал, но при желании там можно было и подмыться, пока трубы не разобрали.
     В моей роте появился новичок. Невысокого роста, с пышной, нездешней шеве-люрой, карими глазами и не очень плотного телосложения. Это был свежеиспечен-ный в прямом смысле этого слова младший сержантик, новый командир моего от-деления, Миша. Он был выпускником учебного полка в областном поселке Печи. Меня он попросил написать на его ремне многозначительное: "Кто прошел Печи, тому не страшен Бухенвальд". Чему в Печах учили будущих командиров, понять было сложно, но поиздевались, вероятно, вволю. Миша, прижимая руки к груди, клялся, что никогда не будет измываться над молодыми. Но видимо с памятью у него были проблемы. Уже через пару дней он начал на нас покрикивать, устраивать отбои и материться. На третий день он повел наше отделение в поле на тактические занятия. Поставив на сошки ручной пулемет им. тов. Калашникова, он попытался нам объяснить, как с ним управляться, но по всем признакам, сам очень плохо это представлял. Быстро озверев от бессилия, он начал нас материть и нести бессмыс-ленную околесицу. Во время небольшой паузы к нему подошел "старик" Фима. В ансамбле он был танцором, а в строю пулеметчиком. Фима нежно отодвинул Ми-шаню в сторону и тихим голосом начал рассказывать нам правила обращения с железякой. Командир благоразумно стоял в сторонке и мне показалось, что он впервые видел и слышал, как нужно обращаться с оружием.
     Вечером к нему подошли два дембеля и подчеркнуто вежливо попросили по-стричься, показав, на сколько пальцев можно оставить челку. Миша покраснел, во-збудился и стал кричать, что он сержант, командир, выпускник Печей, а не какой-нибудь салага, которому могут приказывать какие-то рядовые и ефрейторы! Мой знакомый дед-шахтер молча пожал плечами и тихо сказал:
     - Мы тебя предупредили.
     Ночью я проснулся от каких-то непонятных звуков. Приподнявшись на койке и покрутив головой, я увидел двух дедов, сидящих напротив друг друга на сдвину-тых койках, между которыми торчала голова моего командира. У одного из дедов в руках было скрученное жгутом полотенце. Я знал, что внутри жгута обычно нахо-дилась столовая ложка. Экзекуция проходила почти бесшумно. В моей душе по-чему-то не возникло даже чувство сострадания. Младший сержант "вставал на мес-то". Утром он выглядел серьезным, притихшим и доброжелательным. Над низким лбом круглой головы вырисовывалась аккуратная челочка. Уже через день его го-лос окреп и начал матереть. Утром он подошел ко мне и спросил:
     - Добрушин, а почему ты не участвуешь в жизни роты?
     Я нежно тронул его за плечо:
     - Мишаня, забудь о моем существовании. Меня туточки нет.
     - Но ты принимал присягу. Обязан служить!
     - А вот как раз присяги я не принимал. Не доверили.
     Вечером ко мне подошел командир роты и, широко улыбаясь, проворковал:
     - Так значит, присяги ты не принимал? Ну так мы тебе это устроим.
     - Это будет замечательный спектакль. Только, пожалуйста, не забудьте мне вручить значок "Гвардия".
     Поскольку людей в роте катастрофически нехватало по причине "некомплекта личного состава" и дежурства по полку, то ни о каком построении и присяге речи идти не могло. Лейтенант почти без паузы перешел на нормальный тон и попросил меня помочь в ночных дежурствах, так как практически вся рота находилась в на-рядах. Он разрешил мне спать днем, но каждую ночь я должен был по пять, шесть часов сторожить тумбочку и тех немногих гвардейцев, которые спали после на-рядов. Через трое суток я понял, почему часовые засыпали на самых ответственных постах в обстановке смертельной опасности. Днем, при первой возможности, когда казарма пустела, я подсаживался к тумбочке, клал голову на руки или на подушку с соседней койки и исчезал. Просыпался я, как правило, от дикого крика какого-нибудь офицера, "По какому праву!? Что за наглость!" и т.п. После моего объясне-ния следовало великодушное разрешение продолжать дрыхнуть. В ночь на четвер-тые сутки я дежурил до трех часов утра. Меня должен был сменить ефрейтор, кой-ка которого стояла рядом с моей. В начале четвертого я его разбудил. Он сел на койку и начал одеваться. Мне он успокоительно махнул рукой, мол, иди спать, все в порядке. Я отключился, как только донес голову до подушки. Часов в пять утра меня кто-то разбудил и, посветив в лицо фонариком, голосом нашего лейтенанта спросил, кто меня сменил у тумбочки. Я назвал имя ефрейтора и меня оставили в покое, чем я ту же воспользовался, провалившись в сон. Утром выяснилось, что ефрейтор, посидев на койке, благополучно завалился снова, и тумбочка с табель-ным штыком остались без присмотра. Лейтенант, узнав, что я сдал смену не у тум-бочки напротив входа, а у тумбочки возле койки, пригрозил мне трибуналом. Я пожал плечами, понимая противозаконность моего привлечения к нарядам, и пред-видя все неприятности, которые может огрести мой командир. На этом мы мирно разошлись.
    
    
    Поставьте оценку: 
Комментарии: 
Ваше имя: 
Ваш e-mail: 

     Проголосовало: 0     Средняя оценка:

| Будем лечить варикоз качественно | |