Евград
Город творчества


Рейтинг@Mail.ru

Григорий  Добрушин

Досрочный дембель (часть 5)

    автобиографическая повесть

    К тому времени в роте у меня было уже два надежных товарища. Мишка За-кашанский, с которым мы подружились буквально в первый же день, был выпускником могилевской английской школы и мы дурачились, разговаривая во весь голос по-английски. Он был саксофонист и по совместительству гранатометчик. Мишка уже ходил в «стариках» и поэтому занимал довольно независимое положение. Красивый, плотный, довольно высокого роста парень. Второй мой приятель был личностью неординарной. Это был Важа, бывший второкурсник Тбилисского Политеха. Он был невысокого роста и широкоплеч до квадратности. В роте он принадлежал к высшей касте водителей и тоже был дедом. Его лицо всегда доброжелательно светилось даже тогда, когда он во весь голос по-грузински воспитывал своего земляка, высокого красавца Гогию, щеголеватого и вороватого пройдоху. Я был у Важи душеприказчиком. Он поведал мне, как из-за несчастной безответной любви сорвался с учебы и загремел в армию. Точно такая же история случилась еще с одним моим товарищем, служившим в четвертой роте. С той разницей, что Гена был еврей и сорвался со второго курса Вильнюсского Политеха. Несмотря на то, что это был здоровый, почти толстый дзюдоист, в четвертой скотской роте ему здорово доставалось. Один раз при построении я видел, как озверевший сержант тыкал в его растерянное лицо кулаком. Я стоял в своем ротном строю и только скрипел от бессилия зубами. Мое положение было ненамного, но все же лучше. Когда приходилось встречаться с агрессивным хамством и на меня накатывала тоска, я старался отстраняться от действительности, глядя на происходящее как бы со стороны, отключая чувства и эмоции. Это, конечно, не всегда помогало.
     У нашего отделения появился новый командир – маленький, худенький узбек. Он напоминал мне двоечника из восьмого класса захолустной сельской школы. Парнишка был довольно робкий, но в отношениях со мной он пытался осуществить свои командирские функции, как он это понимал, причем сдабривал все это антисемитской приправой. Меня это забавляло. Он был настолько тщедушен и жалок, что сердиться на него было бы полной глупостью.
     Утром на построении нам объявили, что через три дня мы будем участвовать в батальонных учениях. «Пешие по машинному». Я с трудом представлял себе, что это, но внутренне содрогался. Было ясно, что придется бегать с полной выкладкой и пулеметом наперевес. Нам выдали портупеи, подсумки, фляжки и костюмы хим-защиты. Все это нужно было упаковать, привязать и прикрепить, но крючки и ве-ревки были видавшие виды и я сильно подозревал, что при беге трусцой вся эта амуниция растрясется. На третий день рано утром мы окончательно упаковались, разобрали оружие и после построения отправились на полигон. Водители, командиры БМП и башенные стрелки шли налегке, без мешков, химзащиты и оружия. Мы, подгоняемые командирами, перебежками семенили за ними. Я еще не совсем оправился от фарингита и с ужасом ждал развития событий. Бежать было тяжело. Пулемет тянул вниз всеми своими четырнадцатью килограммами. Наконец мы вышли на край тренировочного поля. Изрытый окопами и ямами полигон простирался за горизонт. Ко мне обернулся водитель нашего БМП, Вася, мой старый знакомый шахтер, которому я обещал сделать дембельский альбом:
     - Не бойся. Если что – я помогу.
     Я понял, что на моем лице все было написано крупными буквами.
     Нас построили соответственно экипажам. Впереди группы находились командир, водитель и стрелок, за ними выстроилась добротно навьюченная и вооруженная до зубов пехота. Каждую группу сопровождал офицер, командир отделения и курсант, с закрепленным на голове микрофоном и портативной рацией на поясе. На пригорке находился газик командира полка с рацией, возле которой восседал Володька Горохов.
     - Вперед бегом марш!
     Я не успел пробежать и десяти метров, как из-за моей спины выкатился рулон химзащиты. Я растерянно вскрикнул и в ту же секунду Вася, полуобернувшись ко мне, схватил как легкую швабру мой пулемет и побежал вперед. Я, подхватив болтавшуюся химзащиту, затрусил вслед за экипажем. Офицеры и курсанты орали и погоняли нас. Мы перепрыгивали через окопы и ямы, бежали и бежали. К этому времени я как-то умудрился подоткнуть под портупею дурацкую химзащиту. Мне было приказано забрать пулемет. Пот начал выедать глаза. Пробежав с полтора километра, мы вышли на «рубеж атаки». Затем раздался крик: «Противник справа!» и, развернувшись, мы снова побежали. Потом опять проорали «Противник сзади!» и мы снова развернулись. Счет времени я потерял. Душная жара сменилась грозовым ливнем. Потом опять вышло солнце. Я почувствовал голод. Зная свой аппетит, я запасся несколькими кусками сахара и хлебными корками. Все это я начал поглощать на бегу, заедая земляникой, которая в изобилии росла на холмиках полигона. «Это витамины, это полезно», - сомнамбулически бормотал я. На одном из поворотов мимо меня пробегал Важа. Ни слова не говоря, он вырвал у меня пулемет и затрусил со своим экипажем. Сопровождавший нас курсант с матом накинулся на меня:
     - Немедленно забери пулемет! Мать твою!
     - Важа! Отдай пулемет!
     Мне казалось, что я кричу, но изо рта доносился лишь слабый шепот. Важа нехотя остановился и, сочувственно глядя на меня, вернул мне железяку. Рядом со мной семенил мой юный командир-узбек. Несмотря на то, что его выкладка была заметно меньше и легче моей, да и в руках у него был только автомат, он выглядел абсолютно измотанным.
     - Командирка на машине, а моя должен пешком бегать!
     Он жаловался и причитал, как ребенок, каковым, в сущности, и являлся. Мне было жалко и его и себя. Наконец нам прокричали отбой. Рядом со мной с гранатометом брел Мишка. Я с ужасом взглянул на его абсолютно белое лицо, покрытое плотным слоем соли. На этой маске чернели только глаза и ноздри.
     - Мишка! Ты совершенно белый!
     - Думаешь ты лучше?
     Я потрогал свое лицо и понял, что не лучше.
     Нашу роту построили и политрук скомандовал: «Запевай!».
     Это было чистейшим издевательством. Сам он бегал налегке и при этом был измотан, бледен и переполнен глухой злобой. Мы вяло запели.
     - Стой! Запевай! Или снова побежите!
     Он в упор посмотрел на меня. Я глубоко вздохнул и запел, но уже через несколько секунд почувствовал, как земля начала уходить у меня из-под ног. Опуститься на землю мне не дали. Через мгновение я оказался разоружен и полураздет. Голову мне облили водой, подхватили под руки и повели к шоссе. Боковым зрением я видел, как в соседней роте совсем молоденького, тщедушного армянина гнали прикладами. Он в полузабытье спотыкался и падал вместе с пулеметом. Его поднимали, били и толкали вперед. Я невольно оценил отношение моих товарищей. На шоссе ребята остановили грузовик, подсадили меня в кабину, и через двадцать минут я уже лежал в санчасти на кожаном топчане под холодным сквозняком. Моя форма была влажной от дождя и пота. Меня знобило и трясло. Чтобы как-то согреться, я жевал хлебную горбушку из моего НЗ. Тут один из санитаров принес мне трехсотграммовую кружку крепкого, горячего, сладкого чая. Поглотив этот божественный напиток, я почувствовал, что возвращаюсь к жизни. В палату заскочил знакомый старлей медслужбы. Он достал фонендоскоп и внимательно послушал мое сердце.
     - Сто процентов за то, что тебя комиссуют.
     Начальник санчасти приказал отправить меня в минский военный госпиталь. В роте мне выдали второсортную парадную форму одного из новобранцев. Мы были с ним одного роста и форма мне пришлась как раз в пору. Сняв сапоги, я обнару-жил, что, несмотря на многократное перематывание портянок, с ногами творилось что-то странное. Кожа с подошв сошла единым пластом. На абажур для торшера ее бы не хватило, а вот на ночничок – вполне. Под сошедшим слоем открылась розо-вая, свеженькая, но вполне готовая к употреблению кожа. . «Возвращаемся к пре-смыкающимся», - подумал я. Надев носки и сунув ноги в ботинки, оказавшиеся мне в самый раз, я почувствовал себя вполне комфортно. На выходе из казармы меня остановил замполит, любитель хорового пения.
     - Чего ж ты не сказал, что у тебя порок сердца?
     Я пожал плечами, подумав, что это ничего бы не изменило.
     Кстати, обычно наша рота пела очень здорово. И выразительно. На два-три голоса. Правда, текст порой был своеобразным. "Скажи-ка тятя веедь не даром Москва спален- Москва спаленная пожаром фраанцу-французу отдана…" И т.п. Иногда неслось: "И вот нашли баальшоое поле, есть разгуля-есть разгуляться где на воле. Поостро-построили еб..т!" Ну, где редут, там и еб..т! И т.д. Офицеры са-танели, но ничего поделать не могли.
     До госпиталя мы добрались очень быстро. Сопровождавший меня прапорщик сдал какие-то документы в приемном покое, меня отправили в душ, переодели и проводили в палату. Я погрузился в накрахмаленную простынь, панцирная сетка подо мной услужливо прогнулась и я исчез в глубоком сне.
     Утром толстый, громогласно-веселый прапорщик, старшина «первого терапевтического отделения», с легким матерком вывел нас на построение. Рядовые и сержанты образовали неровный прямоугольник во дворе госпиталя. Я стоял в последнем ряду и пытался понять смысл данной процедуры. В это время ко мне подошел интеллигентный парень немного старше меня в аккуратной больничной пижаме с белым отложным воротником. Он был невысокого роста, слегка полноватый, с широким, довольно приятным, почти красивым лицом.
     - Пойдем отсюда. Тебе здесь нечего делать.
     На прапорщика он даже не взглянул, а тот сделал вид, что ничего не заметил. Я покорно последовал за ним, тихо радуясь возможности избежать «стадных меро-приятий». Когда мы отошли, парень протянул мне большую, белую и очень мягкую ладонь.
     - Володя. Старший лейтенант. Замполит.
     - Гриша. Рядовой.
     - Для тебя я просто Володя, а для меня ты просто Гриша. Здесь редко бывают интеллигентные люди.
     Мы как-то очень легко разговорились. Впрочем, говорил в основном он, а я молча кивал и изредка бросал реплики. Через пару часов я уже знал его биографию, историю романтических и просто сексуальных приключений, повесть о свадьбе-женитьбе, балладу о разочаровании в армейской службе и драму о распределении в Северодвинск за плохое поведение в военном училище. Там во время дежурства на аэродроме, в мороз и метель он простудился и получил полиартрит. Его колени напоминали мячи для гандбола. Ноги были заметно распухшие. Ходил он замедленно, осторожно, слегка покачиваясь. Спокойным, мягким голосом он поносил армию и советскую власть. По его словам целью жизни для него было поднять восстание в армии. Я восхищенно молчал, тихо недоумевая, как можно говорить об этом с незнакомым, в принципе, рядовым новобранцем, с трудом представляя себе лейтенанта Володю на белом коне во главе восставших полков. Он подробно расспрашивал меня о жизни в Питере, о моих друзьях и о возможных знакомствах с диссидентами. Узнав, что я в приятельских отношениях с одним из редакторов журнала «Нева», Володя заметно оживился и попросил меня с ним свести. Я учтиво согласился, подумав про себя, что делать это нужно крайне осторожно, если вообще стоит, так как не хотел впутывать своих знакомых в великое дело всеармейского бунта. Лейтенант увлеченно рассказывал мне о демократических преобразования Никиты Хрущева, о докладе на двадцатом съезде, о подлости генералитета, косности и бездарности командования. В его палате, как и в моей, было четыре постояльца. Один симпатичный, спокойный лейтенант с воспалением легких, красивый, нервный майор с гипертонией и тихий пожилой подполковник. Володя представил меня своим соседям, и я заметил, что майора мое присутствие явно раздражало, а к моему новому приятелю он относился явно недоброжелательно, почти брезгливо. Я не стал анализировать психологическую подоплеку сего, хотя сам майор был мне симпатичен. В нем угадывался достаточно порядочный, вполне нормальный человек. Лейтенант отнесся ко мне равнодушно, хотя при общем разговоре, посвященном опять же преступлениям советской власти, разошелся и довольно подробно рассказал о подавлении восстания в Новочеркасске, расстреле демонстрантов, в том числе и детей. Позднее эту историю я слышал многократно, но тогда это было для меня полным откровением. Он знал об этом по рассказам женщины, лежавшей с пулевыми ранениями рядом с ним в больнице Новороссийска. Вечером пузатенький прапорщик бодро семенил по коридору отделения и весело горланил:
     - На горшок и в люлю, мать вашу!
     Солдаты ухмылялись и покорно расходились по палатам. Офицеры морщились, но молчали.
     Утром меня вызвал к себе в кабинет зам. начальника отделения, приятный, невысокий, худощавый майор медицинской службы.
     - Я тут просмотрел ваши документы. Вы у нас единственный человек с высшим педагогическим образованием. Старшина завтра выписывается, и по просьбе офицеров на его месте хотелось бы видеть достаточно интеллигентного человека. Я полагаю, что вы справитесь, тем более, что ваше обследование продлится довольно долго.
     Я согласился без особого энтузиазма. Перспектива задержаться в госпитале как можно дольше, безусловно, входила в мои планы, но как я буду управляться с шестьюдесятью солдатами и сержантами я себе плохо представлял. Меня несколько утешал опыт работы с ленинградской шпаной, но методы, я догадывался, должны быть иные. В мои обязанности входило организация нарядов на уборку территории госпиталя, на чистку картошки, мойку посуды, мелкие хозяйственные работы, поддержания тишины и порядка на отделении. Учитывая особенности отношений в наших доблестных вооруженных силах, задача была не из легких. В глазах подавляющего большинства я был просто салагой и не имел никакого права не только приказывать, но и вообще о чем-либо просить у «господ старослужащих». На следующий день Володя сообщил, что на меня сделаны ставки. Товарищ майор поспорил с ним, что я не продержусь больше недели и с позором буду уволен, так как я не умею приказывать и у меня нет командного голоса. Я заявил, что буду не приказывать, а просить и что, мол, все будет в порядке. Через три дня мне показалось, что майор выиграет пари. Я с трудом уговаривал ребят отправляться на барщину и часто встречал более или менее активный отпор. Помощь пришла с неожиданной стороны. В большой солдатской палате лежал с воспалением легких редкий для меня экземпляр. Это был коренной минчанин, здоровый, коренастый малый. Фима. Еврей-полубандит. С подобным типом я встречался впервые. Он был добродушно снисходителен и дружелюбен.
     - Ты, кофточка! Если кто будет шалить – скажешь мне. Мы его исправим.
     У нас установились приятельские отношения. Фима недавно женился, и как только оправился от высокой температуры, стал по ночам бегать к молодой жене. В порыве откровения он рассказывал мне о своих полухулиганских подвигах, разборках и сексуальных похождениях. На первых порах его помощь была очень кстати, хотя он дал мне понять, что его функции ограничены и энтузиазм имеет пределы. Буквально через неделю я вполне освоился со своей ролью и нашел универсальный метод управления больными солдатскими массами. По вечерам я посещал солдатские палаты и пересказывал им научно-фантастические романы, рассказывал о строении Вселенной, инопланетянах, телепатии и тому подобных вещах. Так я их убаюкивал. По вечерам в отделении стояла гробовая тишина, палаты сорились из-за очереди на мои посещения, по утрам при направлении на кухню у меня не было никаких проблем, тем более, что у некоторых бойцов среди кухарок появились подружки. Зам. начальника отделения, да и все офицеры были весьма довольны, а симпатичный майор при встрече со мной смущенно улыбался.
     Как-то прогуливаясь по двору, я познакомился с немолодым, очень приятным явно гражданским человеком в офицерском больничном халате. В госпитале он лежал на обследовании по поводу язвы желудка. Мы поговорили об образовании. Узнав о моем «профзаболевании», он оживился:
     - Я тоже физик, но, слава богу, не учитель. Вы поймете, чем я занимаюсь, если узнаете, что за семнадцать лет работы я нахватал порядка полутора тысяч рентген. Думаю, что моя язва тоже связана с этим. Вы уж простите, что не уточняю специальность и место работы. Анатолий Васильевич… Короче – АнВас, и он, мягко хохотнув, протянул жесткую, холеную руку.
     Погода стояла отличная, и мы степенно прогуливались по госпитальному садику.
     - Вы знаете, по роду специальности я приобрел массу чисто практических навыков и знаний. Нас, например, обучили передавать сигналы по телефонным проводам, естественно живым, в плане подключения, без помощи телефонного аппа-рата. Вот висят два голых телефонных провода и оборванная трубка. При опреде-ленной сноровке с помощью пятака можно дать сигнал по соответствующему но-меру. А уж каких историй я был свидетель! Одно время наша контора занималась авариями. Как правило, все списывалось на случайности. Ущерб был так велик, что взыскивать компенсацию было не с кого. Правда, пару раз мы передавали дело в суд.
     - Народ у нас удивительно безграмотный в области ядерной физики. И ведь че-му-то их учат, да и в вузах они что-то сдают и обязательно ковыряются в ядерных лабораториях общей физики. Была у нас история с лаборантом этой самой лабора-тории. Учился он на четвертом курсе и подрабатывал на кафедре. Ухаживал за од-ной девчушкой лет двадцати. Любовь была страстной, но безответной. И вот, «сжи-гаемый страстью», приходит этот друг к ней в гости и требует взаимности. Та хохо-чет и посылает его… Он достает из кармана капсулу с солями радия, разбалтывает в стакане воды и угрожает, что отравится. Та хохочет еще громче, разворачивается и уходит, хлопнув дверью. При всем этом присутствовала её шестнадцатилетняя сестра. Когда затих стук двери, она объявила, что давно влюблена в лаборанта и го-това умереть вместе с ним. Выпили они по полстакана зелья т легли на диван уми-рать. Не умирается. Дело молодое – телесная близость нашла свое логическое за-вершение. Выпили дагестанского коньяка, бутылка которого была принесена на-шим героем для дополнительно стимуляции. Через полгода от страшной лучевки умерла девочка, еще через два месяца – лаборант. Видимо выпил больше коньяка. На них было сделано три докторских и двенадцать кандидатских диссертаций.
     - Очень жалко девочку. Этот деятель через две недели бросил её и сошелся-таки со старшей. Можно себе вообразить переживания младшенькой.
     На следующий день меня вызвал замначальника и представил высокой, очень полногрудой немолодой даме, судя по белому халату – врачу.
     - Это Ольга Валентиновна, заведующая отделением лечебной физкультуры. Мы бы хотели, чтобы вы ей помогли.
     Ольга Валентиновна была дамой приятной во всех отношениях. Мы спустились с ней на первый этаж и прошли на её отделение. Это было два смежных зала, в од-ном из которых находились различные тренажеры, а в другом, побольше, были баскетбольные кольца и шведские стенки в проемах между окнами. О.В. усадила меня за небольшой столик, приставленный к её большому письменному столу, и объяснила мне задачу. Она заключалась в том, что я должен был напечатать черно-вик её кандидатской диссертации на тему «Проблемы оксигенизации и восстанов-ления положительных функций организма», или что-то в этом роде. Мне надлежа-ло также снабдить текст графиками и диаграммами. Так как разбирать рукопись было довольно муторно, то О.В. практически все время сидела рядышком со мной и терпеливо задиктовывала мудреные предложения о времени релаксации, оксиге-низации и организации. Время бежало, машинка стучала. Под диктовку я делал примерно сто двадцать ударов в минуту, так что на изготовление стостраничного текста по моим подсчетам должно было уйти примерно четыре недели, не меньше. Тем более, что от этой халтуры иногда можно было и увильнуть. Я понимал, что машинистка за подобный труд взяла бы среднемесячную советскую зарплату. Но я был преисполнен благородства, томился бездельем и надеялся, что мои добрые дела окупятся, в чем не ошибся.
     После обеда большинство пациентов отправлялось по палатам спать-почивать, а я обыкновенно выходил в садик на прогулку. К моему большому удовольствию АнВас имел ту же привычку, и мы курсировали по дорожкам, неспешно болтая. Я в основном слушал.
     - Вчера я заикнулся об убытках. Вот вам забавный пример на данную тему. Нес-колько лет тому назад нам пришлось заниматься делом работниц с предприятия, изготавливавшего авиационные приборы. Девочки сидели на конвейере и покры-вали люминесцентной краской циферблаты приборов. Стрелочки, цифири и тому подобное. Чтобы красочка лучше ложилась, а кисточка лучше писала, они перед обмакиванием её облизывали. А краска содержала радиоактивные соли, и девчуш-ки получили по определенной дозе. Когда это выяснилось, им дали инвалидность с правом работы и постоянным окладом в сто пятьдесят рублей независимо от зар-плаы. То есть больше они могли получать, но меньше – нет. Можно было устро-иться на место школьного лаборанта с окладом шестьдесят два рубля, а получать свои сто пятьдесят.
     - Раз в год они проходили проверку в дозиметрическом центре. Оборудование там было импортное и очень дорогостоящее. Его чувствительность была высочай-шей. И вот одна девчушка прослышала, что при пониженном фоне излучения мо-гут снять эту самую пенсионную надбавку. Через своего приятеля она достает в учебной лаборатории кусочек радиоактивной соли, кладет его себе в лифчик и от-правляется на проверку. Можете себе представить, как затряслась и зашкалила вся аппаратура в лаборатории. Её попросили выйти и снова зайти. Эффект повторился. Наша подруга заподозрила, что её заподозрили. Ничтоже сумняшеся она зашла в туалет и выбросила в унитаз волшебный камешек.
     - Ремонт института длился два месяца. Пришлось поменять всю сантехнику корпуса и перекрытия! Нашли учебную лабораторию, откуда был похищен обра-зец. Но штраф, ими уплаченный, все равно не возместил убытков. Кстати, кости у той девчушки «фонили» вполне достаточно для получения пенсии.
     Мы распрощались, и я отправился в душ. После душа я почувствовал себя не-важно и вернулся в палату. Кроме меня в ней лежал высокий дородный полковник ракетных войск, спокойный, добродушный младший сержант и годок – ефрейтор. У всех троих были проблемы с легкими. Младший состав уже выздоравливал, каш-ляя и отхаркиваясь, а вот у полковника, по словам главврача, дела были плохи. Процесс в легких был необратим. Полковник был технарь и не был наполнен идио-тизмом строевого офицера, хотя следы такового имелись. Мы с ним частенько за-душевно беседовали. Он рассказал мне о походе своего дивизиона в Чехословакию. О пусках и незапусках ракет. Густо краснея, он критиковал теорию относитель-ности Эйнштейна, называя её полнейшей чепухой и фантазией. При этом я при-кидывался чайником и с пионерской горячностью бросался её защищать, мол, без неё и ядреную бомбу не сделаешь и реактор не запустишь. Я старался реагировать по-детски искренне, без нравоучительной заносчивости, но все равно чувствова-лось, что полковник был задет. После этого я избегал с ним спорить. Ефрейтор на первых порах пытался мной командовать, но когда я заступил на «высокую долж-ность», сник и вел себя предупредительно-заискивающе. Замполит Володя выбрал его объектом издевательств. Со своим полиартритом он уже давно пребывал в гос-питале и томился от тоски и безделья. Когда ефрейтору поставили на тумбочку банку для сбора мокроты, Володька внушил ему, что мокрота ценится очень доро-го, так же как кровь и за нее положено денежное вознаграждение, а посему в лабо-ратории при сдаче анализов нужно потребовать расписку о получении. Еще лейте-нант поставил ему на тумбочку бутылочку с соответствующей наклейкой, инструк-цией и обернутой ватой спичкой. «Контейнер» для сбора пота. Опять же важный анализ, для которого необходимо было укрыться одеялом и протирать спичкой с ватой под мышками, выжимая затем собранный пот в бутылочку. Процесс был очень увлекательный. Вернувшись в день сдачи анализов из лаборатории, ефрейтор застыл в дверях палаты и с растерянной дурацкой улыбкой произнес:
     - Нае-али!!
     Так как я в этом не участвовал, то только пожал плечами и, сдерживая смех, во-образил себе, что произошло в лаборатории.
     Вечером мы опять встретились с АнВасом и отправились вышагивать по до-рожкам. Он вытащил руку из кармана пижамы, растопырил пальцы и показал мне массивный блестящий перстень.
     - За этой черепушкой стоит целая история. Это подарок друзей-уголовников. В середине шестидесятых мы выехали на «выброс». В страшную глухомань. Деревню выселили, оцепили. Все подлежало захоронению. Беда была с местными жителями. Они пробирались через кордоны, растаскивая, что можно и что нельзя. И ведь гра-мотные были – сами не использовали, тащили в райцентр и продавали на базаре. Им все до копейки было компенсировано – и деньгами и товарами. Уж вы мне по-верьте. Наши люди с дозиметрами дежурили на всех барахолках области.
     Некоторое время мне пришлось работать на краю выброса. Там вообще не было жилья кроме лагеря. Мы жили в казарме вохры и довольно тесно общались с зеками. Ну зона как зона. Охрана во главе с начальником не просыхала. Начальника, как мне помнится, звали «Гришка Отрепьев». Страшный алкаш. Когда у начальства кончалась водка, шли просить у заключенных. Ну это, конечно, толь-ко в крайних случаях. Формально все время шла борьба с самогоноварением. При мне накрыли уникальный самогонный аппарат, вмазанный в печь. Сколько месяцев или лет он функционировал на виду у всех осталось загадкой.
     - Вообще зона – это совершенно особый мир. Время там тянется медленно, все навыки достигают совершенства. За пару пачек чая мне предлагали из обыкновен-ной ложки изготовить нож с выбрасывающимся лезвием. Я видел там просто заме-чательную резьбу по дереву, чеканки. Кабинет начальника был отделан красноде-ревщиком по первому разряду. Этот мастер, чернокудрый красавец, сидел за вору-женный разбой.
     - На этой зоне всем заправлял молодой парень, бывший студент Ленинград-ского Политеха. Когда нам нужна была помощь, мы обращались прямо к нему. По-садили его из-за неразделенной любви, так сказать. Его пассией была дочь генера-ла. Ну и ни в какую. Он ей пригрозил откусить нос, если та не ответит взаимнос-тью, и … откусил! За что и получил десять лет.
     - Некоторые настолько сжились с зоной, что, как говорится, «сливались с пей-зажем». Особенно мне запомнился один благообразного вида старичок, безконвой-ный. Плотничал понемногу. Заслуженный душегуб Советского Союза. Уголовник с более чем десятком загубленных жизней.
     АнВас посмотрел на часы и протянул мне руку.
     - Пойду, почитаю перед сном. До завтра!
    
    
    Поставьте оценку: 
Комментарии: 
Ваше имя: 
Ваш e-mail: 

     Проголосовало: 0     Средняя оценка:

| Резка и обработка стекла в Москве | |