Евград
Город творчества


Рейтинг@Mail.ru

Григорий  Добрушин

Досрочный дембель (часть 4)

    автобиографическая повесть

    Новобранцев в нашей роте было четверо. Кроме нас с Володей было еще двое местных парнишек. Один из них был тихий и неприметный хитрован Серега, у которого в полку было много земляков белорусов. Частенько получая выгодные наряды, он был практически неуловим. Серега бегло говорил на идиш, упрекая меня в незнании родного языка, и мечтал трахнуть жену командира роты. Второй парнишка был тоже местный. Звали его Димка и он был однофамильцем Володи Горохова. При сей фамилии он был чернявым, подвижным евреем, у которого в полку тоже было полно приятелей. Но вел он себя, на мой взгляд, весьма странно. Что называется, борзел. При случае грубил сержантам, по мелочи нарушал дисциплину и регулярно получал самые тяжелые наряды. Почти ежедневно он драил очки сортира. Это был особый, весьма сложный процесс. Как ни странно, его доверяли не всем. Я, между прочим, этой участи как-то избежал. Идя на «очко» бойцы надевали химзащиту, противогаз, брали бутыль с соляной кислотой и, зайдя в сортир, плотно закрывали за собой дверь. Как мне рассказал Мишка, отдраить кафель от мочевого камня можно было или кислотой или динамитом. Димка мне объяснил, что таким образом он раньше станет общепринятым «борзым» и получит настоящую свободу. Мне это было несколько непонятно, но видимо какая-то логика в этом имелась.
     На следующий день меня поставили дневалить. Дежурным по роте был рыжий ефрейтор Додик Фишман. У него была сутуловатая фигура и вытянутое, слегка лошадиное лицо с большим, горбатым носом. Когда в опустевшую казарму зашел с проверкой дежурный по полку, Додик как-то диковинно вытянулся, при этом потешно скрючившись, приложил к виску ладонь, свернув пальцы трубочкой, и с каменным лицом скороговоркой отрапортовал.
     - Фишман! Прекрати кривляться!
     - Есть прекратить, товарищ старейтенант!
     Старлей в сердцах махнул рукой, повернулся и вышел из казармы.
     Додик и ухом не повел. Ко мне он относился почти ласково, объясняя мои обязанности и предупреждая о возможных неприятностях. Минут через двадцать он исчез, а я остался в пустой казарме наедине со шваброй и совком. Не спеша, я подмел ленинскую комнату, комнатку с зеркалами, и начал мести коридор. В этот момент в казарму ворвался высокий, пузатый майор.
     - Кто такой?!
     - Дежурный свободной смены, рядовой Добрушин!
     В ответ на меня полились потоки отборного мата. По казарме раскатывалось эхо, усиливая звуковые эффекты. Как это не странно, я это воспринял совершенно спокойно, стоя с прижатой к голенищу шваброй, доброжелательно и внимательно вглядываясь в свекольную морду майора. Я сидел в затемненном зале, мордатый был на сцене, и я предоставил ему возможность лицедействовать. С его артериальным давлением он может и не дождаться окончания спектакля. Тот вдруг замолчал, плюнул себе под ноги, круто повернулся и загремел по проходу. Психическая атака закончилась безрезультатно. Но в этот день она была не последней.
     Перед обедом меня послали в столовую, где я должен был охранять столы нашей роты от… воришек. Согласно указаниям Додика, я взял в руки увесистый черпак и занял боевую позицию у торцов двух длинных столов нашей роты. У соседних столов стояли мои вооруженные коллеги. Стащить могли все что угодно, от масла и сахара до мисок и чайников. В это время по столовой прошла волна какого-то возбуждения. И вдруг я услышал многоэтажный мат, перемежающийся страшными угрозами. Мимо столов шел зам. по тылу полка, мой знакомый подполковник. Он был вдрызг пьян и, останавливаясь возле каждого стола, поливал матом дневальных, угрожая и требуя, чтобы они убирались вон. Никто даже с места не двигался. Когда дошла очередь до меня, он запнулся, густо покраснел, но уже через пару секунд разразился стандартными тирадами. Я несколько растерялся. Но мои соседи начали меня подбадривать.
     - Не обращай внимания! Не двигайся! Не слушай его! Он сейчас свалит! Пошли его на хрен!
     Пораженный, я стоял замерев, с дурацкой поварешкой наперевес. Наконец, он закончил и перешел к следующему столу. Обойдя по периметру с матом и криком всю столовую, гвардии подполковник удалился.
     Вечером нам объявили, что ночью мы отправляемся на стрельбы. Часов в де-сять нам раздали оружие и вывели на площадку перед казармой. Свободным шагом мы повзводно отправились в путь. Меня охватило что-то вроде легкого возбуждения. Я любил стрельбу и заранее предвкушал удовольствие от «игры на балалайке». До места мы добрались довольно быстро. Вдоль широкого поля шла дорожка, вдоль которой через равные промежутки стояли дощатые наблюдательные пункты с приборами управления. В сумерках на противоположном конце угадывался защитный земляной вал. Нам с Володей раздали коробки с неполными пулеметными лентами. Стрелять нужно было из лежачего положения по мерцающим огням. Никаких прицельных рамок, диоптриков и тем более приборов для ночной стрельбы у нас не было. Ориентировались по мерцанию на пулеметном дуле. Я старательно пускал короткие очереди в сторону мигающих огоньков, но безрезультатно. Пулемет урчал, как большая, хорошо смазанная швейная машина. Ощущение было приятное, тем более, что практически не было отдачи и тряски. Я явно получил удовольствие, а Володька остался абсолютно равнодушен к этому мероприятию. Сержанты были настолько поражены его реакцией, что дали ему полную ленту на двести пятьдесят патронов и буквально заставили его палить по мишеням. Единственным результатом этого был раскаленный ствол пулемета. Володя смущенно пожал плечами.
     - Есть удовольствия и получше.
     Когда заполночь мы вернулись в казарму, нам объявили, что мы сможем выспаться после завтрака. Поев, мы отключились. Где-то через четыре часа раздался крик замкомвзвода.
     - Подъем!
     Мы с Володей и насколько черпаков поднялись и быстро оделись. После крепкого сна настроение было прекрасное. Несколько дедов продолжали как ни в чем ни бывало лежать на койках, укрывшись с головой. И тут последовало то, что называется коллективным наказанием.
     - Не хотите вставать!? Сорок пять секунд отбой!
     Мы разделись и снова улеглись.
     - Сорок пять секунд подъем!
     Крики вперемежку с матом почему-то относились в основном к нам. Старики и деды только делали вид, что встают и ложатся, двигаясь, как при замедленной съемке. Хорошее настроение мгновенно улетучилось и накатила уже ставшая привычной тоска.
     Утром следующего дня певец музыкального ансамбля, улыбчивый, на первый взгляд довольно добродушный верзила, черпак, недавно произведенный в помкомвзвода и получивший жирную лычку, объявил, что нам необходимо отдраить казарму. Деды сразу испарились, а старики и черпаки изобразили поначалу бурную деятельность. Они помогли переставить койки, принесли ведра, лопаты и специальные проволочные сетки, которые мы одевали на сапоги и драили ими доски настила. Вода выливалась на пол, влажный пол отдраивали, воду собирали в ведра лопатой и так вдоль и поперек казармы. Через двадцать минут в казарме остались трое салаг, в том числе я и Володя. Я прикинул, что объем нашей работы соответствует пяти, шести часам непрерывных упражнений. Движения были монотонными, мы быстро втянулись и стали беседовать на отвлеченные темы. Постепенно мы перешли к физическим теориям и Володька прочитал мне целую лекцию по теории сигналов. Мы с ним полемизировали по поводу общей теории относительности, размахивая руками для равновесия и усердно шаркая терками. В особо ответственные моменты мой лектор останавливался и, скептически глядя на меня, втолковывал прописные, по его мнению, истины. В один из таких перерывов в казарму вошел помкомвзвода.
     - Это что за дела? Почему ты, Горохов, бездельничаешь?
     - Он не бездельничает, он мне лекцию читает, а я за него отработаю, не волнуйся.
     Реакция была неожиданно положительная. Дылда молча удалился. Часа через три он снова появился в казарме и каблуком сапога провел по полу.
     - Хреново моете, гвардейцы!
     Он был заранее уверен, что из-под каблука появится черная жижа, но выступила почти чистая вода.
     - Ну да ладно…
     Все это начинало дурно пахнуть. Нами пытались помыкать и отношение постепенно скатывалось к хамски-издевательскому. В один прекрасный день мне все это порядком надоело и вечером как-то невзначай почти весь десант, состоявший в основном из черпаков, собрался в «приборочной» комнате, той самой с зеркалами и полками. Слово за слово и я начал их воспитывать. В выражениях я не стеснялся. Для меня они были пацанами, почти ровесниками тех, кого я еще недавно учил. Укоры в аморальном поведении сопровождались легким матерком и далеко не педагогичными сравнениями. Но все соответствовало уровню, было весьма доходчиво и убедительно.
     В конце почти двухчасовой беседы они как-то тихо разошлись, а помкомвзвода в полголоса мне заметил:
     - И все же ты не прав.
     Но утро меня убедило в обратном. С нами вежливо здоровались, издевки и грубые понукания прекратились. В довершение всего через день на нашем этаже загорелся распределительный щит. Гвардейцы испуганно смотрели на разгорающееся пламя и гуртовались в углу лестничной площадки как овцы. Мне стало смешно. Я сбил вниз рычажок общего предохранителя, схватил обрывок сухой половой тряпки – бывшего одеяла, и несколькими ударами сбил пламя. Это произвело неизгладимое впечатление. Мой авторитет рос, как гриб на болоте. После завтрака ко мне подсел дед, водитель БМП. Это был здоровый, спокойный парень, успевший поработать на шахте. Просительно утвердительно он произнес:
     - Сделаешь мне дембельский альбом? И не дай бог кто тебя пальцем тронет!
     Подобную фразу я уже слышал. Как-то ко мне подошел знакомый по карантину армянин Андро.
     - Если кто твоих евреев обидит, скажи мне. Прибью.
     Это было очень многообещающее заявление. Правда, много позже в Ленинграде, при случайной встрече, Илюша Рейман, служивший с «защитником» в одной роте сказал, что тот оказался большой сволочью. Илюше можно было верить. Но в тот момент я был приятно удивлен и польщен. Меня произвели в старейшины общины. И смех и грех.
     Командиром нашего взвода был улыбчивый, розовощекий младший лейтенант. Как-то в разговоре с сержантом, с которым у меня сложились относительно доверительные отношения, я сказал, что наш командир довольно симпатичный парень.
     - Да уж. Еще та гнида. Пару месяцев тому назад мы с ним поддавали. Так он на нас же и настучал. Неделю на губе кантовались.
     Время от времени меня вызывали в клуб, где продолжалось производство произведений армейского искусства. Орасма рассказал мне невеселую историю его адаптации в пятой мотострелковой роте. Гамадрилы начали над ним измываться по полной форме и ему пришлось пожаловаться замполиту. Замполит был отличный парень. Я был с ним знаком. Как-то вечером в казарме он построил роту, вывел Орасму на середину, достал из кобуры пистолет и сказал:
     - Это мой друг! И того, кто его тронет хоть пальцем, я пристрелю. Вы меня зна-ете!
     После этого издевательства прекратились, но его жизнь в роте была достаточно тоскливой.
     У нас в роте поселились гости. Это были старшекурсники Киевского общевойскового училища. Они должны были «влиться в жизнь роты» и командовать нами в порядке тренировки. Но вместо этого ребята балдели, по вечерам переодевались в гражданку и отправлялись в Минск. Да и по казарме они разгуливали в основном в тренировочных костюмах. Вели они себя спокойно-нагловато, офицеры их не трогали, а мы со многими из них подружились. По вечерам ко мне подсаживался широкоплечий приятный парень и мы подолгу вели с ним довольно откровенные разговоры. В своем выборе карьеры он был абсолютно разочарован, и при первой возможности собирался комиссоваться после окончания училища. Он презирал и ненавидел всю эту суетливую муштру и показуху. Кстати, об этом же говорил капитан, мой клубный начальник.
     - Раньше я знал зачем служу. В спецназе я учил людей убивать себе подобных. Родину, так сказать, защищать. А здесь я занимаюсь всякой хернёй! И каждая сволочь может мне указывать! Я уже осатанел. Прихожу домой, мои как тараканы по углам разбегаются. Телевизор выключают, жена к плите семенит, сын с дочкой за уроки бросаются, усердие изображают. Боятся.
     В отличие от капитана курсант был спокойным и рассудительным. Попытки моего командира отделения мной руководить он отметал широким, небрежным жестом.
     - Дорогой, оставь его в покое. По-хорошему.
     Иногда я ему что-нибудь рисовал. Например, карандашный портрет подруги с фотографии. Он критически посмотрел, улыбнулся.
     - Очень красиво, но непохоже.
     Но все же спрятал рисунок в своем чемоданчике.
     Через несколько дней им на смену прибыла еще одна группа курсантов. На этот раз из Московского училища. Это были совершенно иные существа. Высокомерные и заносчивые, они смотрели поверх наших голов и старательно набирали очки. Строили, командовали, проводили политзанятия, усердно занимались физподготовкой, поднимая тяжести и вертясь на турнике. Для политзанятий нам выдали по толстой тетради в клеточку и сказали, что будут периодически пересчитывать в ней листы, чтобы мы не вырывали их на письма. На посиделках в ленинской комнате я усердно делал вид, что внимаю косноязычному докладчику и конспектирую его, а сам втихаря вел дневник. Я знал, что это строжайше запрещено, но удержаться не мог. Все происходящее походило на фантастический спектакль. Как правило, при этом страшно хотелось спать, и основной задачей политработников была слежка за нашими закрывающимися глазами. Одно их подобных занятий проводил очень моложавый, суровый, сосредоточенный товарищ в новенькой форме с буквой «К» на золотистом погоне. Он повесил карту СССР и начал рассказывать о восстании чешского корпуса. При этом он никак не мог понять, как, отправляясь из западной части России в Чехословакию, чехи могли поднять восстание в Сибири. Он все время тыкал указкой по трем точкам фронта, Чехословакии и Восточной Сибири и пытался объяснить явно абсурдную ситуацию. Мы с Володькой попытались ему помочь и объяснить, что Россию заставили отправить чехов через Сибирь, но все было на-прасно. Лектор облил нас презрительным взглядом и продолжал нести ахинею.
     Две недели мне не приходили письма от жены, хотя раньше я получал их каждые шесть-семь дней. Наконец «полевая почта» принесла мне подарок. Прочитав письмо, я понял причину молчания. В своем последнем послании я попросил жену прислать мне фотографии её и сына. Фотографии она выслала, но мерзавцы полковые почтальоны, как мне рассказали, вскрывая письма, присваивали себе понравившиеся фотографии для дембельских альбомов. В следующем письме я попросил жену больше фотографий мне не присылать. Сам я старался отправлять письма не через полковую почту, а с оказией через городской почтамт.
     Несмотря на то, что явные издевательства прекратились, Володьку Горохова стал преследователь ротный каптерщик. Он просто стащил у него ремень и пилотку. Командир роты орал на Володю и требовал, чтобы он был одет по форме, на что тот отвечал, что форму у него украли, а он в свою очередь красть не собирается. Каптерщик гнусно и злорадно улыбался. Ко мне же этот тип родом из Ивано-Франковска воспылал нежно-доверительной любовью. Периодически он приглашал меня в свою каптерку и изливал душу. Его рассказы про их с братом полукриминальные похождения вызывали у меня тошноту. Он доставал из потайных уголков своей каморки жестяные банки и, как маленький ребенок, хвастался своим «богатством». Там были всякие безделушки, знаки «Гвардия», спортивные значки, самопальные порнографические открытки и прочая дребедень. Я с глуповато-наивным видом попросил его помочь Володе с формой, и он милостиво дал ему полевой брезентовый ремень и старую, потертую пилотку. К тому времени у меня тоже был выгоревший «пирожок» вместо новой ярко зеленой «нахлобучки». Обмен произошел прямо у меня на глазах, хотя сначала я ничего не заметил. Ночью, когда я дневалил и стоял при входе у тумбочки, с очередной халтуры вернулись наши музыканты. Они рассыпались по казарме и быстро улеглись. Тут я заметил, что пилотка, лежавшая на моей табуретке и бывшая в прямой видимости, как-то странно изменилась. Подойдя поближе, я увидел, что меня осчастливили товаром б.у. Меня это открытие не расстроило, а удивило. А я-то думал, что у музыкантов коэффициент порядочности выше среднегамадрильского.
     В подвале клуба я совсем отсырел, да еще и нитрокраска вызывала раздражение гортани. День ото дня я чувствовал себя все хуже. Открыв рот и посмотрев в зеркало, я увидел, что внутри все полыхает. Вечером меня знобило. Когда я как-то пожаловался Орасме, что мне холодно, он достал откуда-то майку и протянул её мне. Минут через пять с двумя майками под формой я согрелся и жизнь показалась почти розовой, но в этот момент я заметил, что под гимнастеркой моего друга ничего нет. Я тут же её снял и заставил Орасму при мне её одеть. Вечером наше отделение повели на тренировочное поле и раздали лопаты. Поле напоминало лунную поверхность, только покрытую травой. Воронки, траншеи, ямы тянулись, насколько хватало глаз. Нам объяснили, что мы должны выкопать яму под систему под названием «журавль», той самый, с помощью которой в особо прогрессивных странах достают воду из колодца. Только в нашем случае вместо бадьи к носу журавля крепился фанерный макет израильского вертолета. По замыслу создателей установки, макет должен был подниматься над землей на двадцать восемь секунд, и за это время танк обязан его сбить, иначе вертолет мог выпустить целую пачку противотанковых ракет и сжечь танковый батальон, например сирийский, как это было на Голанских высотах. К нам подошел капитан и показал место, где нужно копать. Где-то через час дырка в глобусе была готова. Пришел незнакомый майор, выругался и, приказав засыпать яму, выкопать новую в десяти метрах справа от первой. Выкопали. Потом подошел подполковник и вернул нас к начальной точке. Смеркалось. Мы вернулись в часть. Когда я остыл, то почувствовал, что у меня стремительно поднимается температура. Меня трясло и просто тянуло к земле. Я сказал сержанту, что мне плохо и он, взглянув на меня, кивнул и отпустил в санчасть. Я добрел до нее и опустился на крыльцо. Без санкции начальника – уже знакомого мне подполковника меня не могли впустить. Наконец он появился и с неохотой распорядился дать мне койку. Постельное белье на койке было явно несвежее, но мне было не до этого. Я попросил знакомого санитара принести марганцовки и витамины, потом лег и забылся в тяжелой полудреме.
     Утром мы пошли в столовую, напоминавшую небольшой спортзал с влажным прогнившим полом. Я проглотил ложку «дружбы народов» и вдруг начал плавно съезжать со стула. В глазах поплыли красные шары. Меня подхватили санитары и отнесли на кровать. Поднялась суматоха. Из-под моей подушки срочно изъяли марганцовку и витамины, так как самолечение было наказуемо. Прибежал молодой врач-двухгодичник. Он достал шприц и сделал мне пенициллиновую пробу.
     - Какие там полоскания и витамины! У тебя тяжелая интоксикация. Три раза в день уколы и никаких гвоздей. Побыстрей выкарабкивайся и удирай от этих коновалов.
     Постепенно я приходил в себя. При ходьбе меня покачивало. В это время проходили очередные выборы кого-то куда-то. В санчасть принесли урну для голосования. Сержантов-носильщиков сопровождал замполит нашей роты. Он как-то странно посмотрел на меня.
     - Ну, ты хорош!
     Я не глядя бросил в прорезь ящика сложенные листки и отправился обратно в палату. С одной стороны от меня лежал довольно интеллигентный «старший радист» полка, а с другой хитровато-добродушный сержант. С радистом мы быстро подружились, и он предложил мне занять его место, после того, как уйдет на дембель. Я отказался. Сказал, что сам как-нибудь устроюсь, и попросил пристроить на это место Володю Горохова. Радист записал фамилию, и позднее все устроилось как нельзя лучше. Он служил личным радистом командира полка и почти все время проводил в библиотеке. Кстати, полковая библиотека была более чем приличной, с совершенно очаровательной библиотекаршей Инночкой Илларионовной, у которой была замечательная фигура, правильные черты лица, плюс способность смущаться и краснеть. Кроме того, у нее был унылый, болезненного вида муж в чине майора. Я составил себе программу самообразования, здесь было много книг, недоступных или отсутствовавших в районных ленинградских библиотеках.
     Своему второму соседу по палате, ушлому сержанту, я невзначай рассказал про японский брелок-амулет, лежавший в кармане моих армейских портков. Меня выписали на следующий день после него. Переодеваясь в кладовке, я натянул брюки, сунул руку в карман и вместо неприятного амулета обнаружил перочинный ножик, чему несказанно обрадовался и буквально был тронут благородством воришки-сержанта. Это был очень выгодный для меня товарообмен.
     В роте я постепенно приходил в себя. Меня старались не кантовать, и я участвовал только в посильных мероприятиях. Но как-то «погожим летним днем» всех, кто не был в нарядах, построили перед казармой, а затем отвезли на грузовике в соседний совхоз, на строительную барщину. Мы должны были ударным трудом оплатить совхозные продовольственные поставки нашему полку. И не только полку. Сопровождал нас сам командир роты. Нашей задачей была укладка бетонных решеток поверх выгребных ям здоровенного свинарника. Свинарник был спроектирован по последнему слову техники и все в нем должно было быть механо-авто-матизировано. В том числе и продукты свинячьей жизнедеятельности должны были автоматически убираться и вымываться из выгребных ям. Я в этом торжестве прогресса сильно сомневался, тем более, что при постройке свинарника оказалась заложена фронтальная стена, а сравнительно узкие ворота не позволяли затащить и установить вентиляционное оборудование. Строителям светлого будущего пришлось крушить стену, а потом возводить ее заново. Мы неспешно трудились, стараясь особенно не отлынивать, чтобы нагрузка распределялась на всех равномерно. Те, кто не был занят на укладке решеток, возили на тачках песок к большой бетономешалке. Во время перекура мы сидели на горке песка и развлекали друг друга байками. Разговоры зашли, конечно, о бабах. Самым опытным в этой области оказался Володька. Он самозабвенно рассказывал, как однажды ночью сбросил спросонья с кровати свою любовницу, которая являлась по совместительству его студенткой. Ребята заливисто хохотали, а рассказчик описывал, как производил отбор кандидаток в университетской группе, где он вел практические занятия. Лейтенант задумчиво спросил:
     - А у кого это ты учился?
     - Да я сам преподавал.
     - В университете?
     - Ну да, прикладную физику.
     - Дай-ка твою тачку.
     Лейтенант почтительно взглянул на него и, подхватив полную песка «боевую машину строителей», бодро покатил ее к бетономешалке. Картина была уморительная. Вскоре мы прилично проголодались, но, как оказалось, «отец родной» не распорядился, чтобы из полка нам привезли обед. Мы начали угрюмо материться. Командир с дурацкой улыбочкой отправился в совхозную контору. Через полчаса нам привезли бидон вареной свинины, хлеб и бидон молока. Набор был исключительно кошерный, но выбирать не приходилось. С голодухи это было просто деликатесом. Правда, по прибытии в роту мы сполна расплатились за обед, сбегав трусцой пару-тройку раз в гальюн. Наш ротный командир был довольно занятный тип. Он был женат на дочери командира дивизии, и все прочили ему блестящее будущее. Молодожены являли собой весьма симпатичную пару. Дочка комдива появлялась у нас довольно редко, но этого было достаточно, чтобы один из бойких новобранцев из местной братвы с коварной улыбкой сказал мне по секрету, что он ставит своей ближайшей служебной задачей трахнуть жену ротного. В том, что это возможно я почти не сомневался. Парнишка был смазлив и пройдошлив. Он первым из салаг получил трехдневный отпуск, когда мы об этом даже и не мечтали. Вернувшись, он поведал мне, что провел эти дни с большой пользой для своего полового воспитания, чему я безоговорочно поверил. Дело в том, что обычно после отпуска, даже продолжительного, ребята возвращались озлобленными и мрачными. Их не посылали в наряды, старались не трогать и ни о чем не расспрашивать. Как раз в это время в соседней роте, придя из отпуска, один парнишка повесился. В нашем взводе приятный женатый годок, вернувшись после недельной побывки, долго не мог прийти в себя. Как-то у него вырвалось, что дома такие свежие простыни, что кончаешь, не успев укрыться одеялом. Этим было сказано все. Год ждал встречи с женой, а при свидании ничего не получилось. Хорошо, если молодая жена в состоянии понять ситуацию. Но кто знает, чем это завершится.
    
    Поставьте оценку: 
Комментарии: 
Ваше имя: 
Ваш e-mail: 

     Проголосовало: 0     Средняя оценка:

| продажа бетонных заводов и оборудования www.skbeton.ru | |